Александр Вертинский


Александр Вертинский - Русская песня в изгнании

«В парижских балаганах, в кафе и ресторанах,
В дешевом электрическом раю,
Всю ночь, ломая руки, от ярости и скуки,
Я людям что-то жалобно пою…»*

Петр Лещенко, Юрий Морфесси, Алла Баянова, Надежда Плевицкая, Иза Кремер, Поляковы, Жорж Северский - вот самые яркие звезды «первой волны».
«Старшим братом» в этой плеяде по праву считается Александр Николаевич Вертинский. Он родился в Киеве в 1889 году, рано потерял родителей. В юности освоил гитару, пел «цыганские романсы», пытался сочинять сам. Начинал как автор коротких рассказов, публиковался в журналах, снимался в массовке. В 1913 году поступил на службу в небольшой театр миниатюр в Москве, где пришел первый успех, но началась мировая война. Вертинский под именем Брата Пьеро два года провел медбратом в санитарном поезде. За время службы Александр повзрослел, расстался с пагубной привычкой к кокаину, с которым у него был бурный «роман» перед войной. Кстати, старшая сестра Вертинского Надежда, не сумев разобраться в личных проблемах, умерла в 1914 году от передозировки этого наркотика.
Собирая материалы для книги в зарубежных архивах, я неожиданно наткнулся на воспоминания некоего Георгия Пина, впервые опубликованные в журнале «Шанхайская Заря» (№ 1301 от 16.02.1930 г.) под названием «Антоша Бледный» Воспоминания москвича». По невыясненным причинам автор упорно называет Александра Вертинского Антоном, но своей художественной и мемуарной ценности от небольших неточностей, эти заметки, на мой взгляд, не теряют. Из-за их безусловной редкости и экстремального содержания, я решил, что будет правильно привести данный текст без купюр.
«Антошу Бледного» знала вся почти московская богема среднего пошиба: студенты, статисты театров и кино, хористы и хористки, газетные сотрудники, игроки и вся веселая гуляющая полунощная братия.
Высокая худая, но веселая, стройная фигура, Антошин тонкий профиль лица, серовато-голубые с поволокой глаза, непринужденность, обходительность и манеры, указывающие на воспитание, - запоминались тем, кто встречался с ним в полумраках всевозможных ночных кабачков, пивных и московских чайных, за пузатыми и солидными чайниками, базарными свежими калачами и булками, за «выпивоном с закусоном», за разговорами и бестолковыми спорами.
«Антоша Бледный» издавна был завсегдатаем этих мест, он врос как бы в них своей фигурой и если когда-либо случалось, что он отлучался из Москвы на несколько недель или даже дней – то отсутствие его замечалось.
О нем спрашивали, его разыскивали, а когда он неожиданно появлялся опять, засыпали градом вопросов и радостных удивлений.
- Антоша!.. Друг!.. Откелева?.. Живой?.. Садись. Уже сегодня-то ты на-а-аш!..
Жизнь Антоши в течение многих лет протекала таким вот образом и без каких-либо изменений к лучшему.
Фактически другой специальности, кроме беспременных участий в кутежах, компаниях и проч. У Антоши не только не было, но и на долгое время не намечалось.
Он очень нуждался всегда, и нередко бывали случаи, когда шатался он без крова, ночуя по знакомым. Правда, номинально он имел даже службишку – поденного статиста в кино-ателье Ханжонкова и иногда москвичи безразлично наблюдали за появлением знакомой Антошкиной фигуры в той или иной из выпущенных ателье фильмов, где он исполнял всегда безличные роли.
Необычно было видеть его в числе свиты какого-либо короля, князя или графа, облаченным в парадную форму кавалергарда, в числе гостей на придворном балу, затянутым в шикарный фрак с белоснежным жилетом и в цилиндр; или еще в каком-либо картинном эпизоде.
- Его!.. Антошку!.. – которого вся почти Москва не видала никогда ни в чем, кроме длинных потрепанных сероватых суконных брюк и такой же рубашки-толстовки с ярким галстуком.
Этот костюм дополняли потертая фетровая шляпа и излюбленная папироса «Ю-Ю» фабрики Шапошникова за шесть копеек десяток.



Антошу прозвали «Бледным». Почему? – Надо сказать, что он вполне оправдывал свое прозвище и был в действительности таким: настолько бледным, что на первый взгляд казалось, будто посыпано его лицо толстым слоем пудры.
Причина бледности крылась в злоупотреблении наркотиками. Кокаин он употреблял в исключительном количестве. Рассказывали будто, грамма чистейшего «мерковского» кокатна хватало ему не более, как на одну-единую понюшку. Нюхал он его особым «антошкиным» способом, изобретенным им самим, чем он искренне тогда гордился, и уже потом получившем широкое распространение. Грамм кокаина Антошка аккуратно разделял на две равных половины. Затем вынимал папиросу, отрывал от нее мундштук, вставлял его сначала в одну ноздрю, вдыхал через него одну половину порошка, растирал старательно после понюшки все лицо, потом то же самое проделывал с левой стороной носа.
Были, как водится, и недостатки у Антоши, но, в общем, его любили, и знакомые из кожи вон лезли, чтобы угостить его, угодить ему. Антоша угощался, не стесняясь: пил, ел, кутил и развлекался. Но, развлекаясь, развлекал и других: был остроумен, полу-приличен, себя, как говорится, не пропивал, и… безумно нравился женщинам.
Он был ласков, задушевен, нежен, покорен, уступчив и… грустен подчеркнутой «романтической» грустью, грустью этой он мог расстрогать любую женщину и с нею вместе тут же поплакать о промелькнувшем утраченном счастье, о чем-либо несбыточном, о далеком…
А когда Антоша «занюхивался», он… пел. Собственно, даже не пел, а полу-пел, т.е. точнее больше декламировал, чем пел, и лишь в самых ударных и чувствительных местах с надрывом брал высокие певучие ноты. Голоса у него было немного, но слушатели находились и своеобразная выразительность его полу-пения кое-кому нравилась.
О, ничто не указывало на него как на талант в масштабе, захватившем вскоре почти всю Россию. Талант этот таился в нем и не обнаружился бы никогда, если бы не… случай.
В начале 1915 года кабаре «Альпийская Роза» на Дмитровке считалось излюбленным местом сборища московской богемы. Здесь можно было встретить многих – купцов, военных, студентов, наезжих провинциалов, чиновный люд, артистов, золотую молодежь.
Зрительный зал редко пустовал. Выступления Икара, Мильтона и Араго привлекали многих. Немало шума поднималось и вокруг весьма откровенных балетных постановок в кабаре.
А одно имя царило над всеми, только что названными, и если даже оно было одно только в театре, все равно зал был бы переполнен и дрожал бы от взрывов аплодисментов. Имя это было … Вертинский.
Григорий Владимирович Молдавцев – антрепренер и владелец кабаре «Альпийская Роза» на Дмитровке природным чутьем настоящего театрала сразу же оценил по достоинству представшую перед ним однажды вечером высокую худую фигуру «Антоши Бледного».
Молдавцев умел разбираться и знал настроение и вкусы тогдашней московской, а, значит, и вообще российской публики.
Одним внешним видом Антоша уже был для Молдавцева находкой, но это был лишь примитив и его надо было еще отшлифовать, обработать и тогда выпустить на сцену.
Через несколько недель такой образ был создан, отшлифован, и еще через месяц уже гремел на всю Москву.
Когда в один из субботних вечеров в промежутке между выступлениями Икара и Мильтона, на сцену, задрапированную черными и темноватыми материями и погруженную в полумрак разноцветного освещения, медленно и как бы воздушно выплыла бесшумная анонсированная фигура паяца в желтом с бахромой шутовском колпаке и пышном жабо, переполненный зал пытливо смолк. Странно признаться, было видеть угловатый грим лица страдальца с ласковой и нежной грустью в мимике и телодвижениях – в смешном шутовском наряде и колпаке.
И еще более странным показалось публике, что этот паяц вместо обычных трафаретных веселых фраз и шуток заговорил вдруг о тоске, о чем-то несбыточном.
Новый жанр затронул наболевшую чувствительность человеческих сердец и едко разбередил душу тоску о нежности, ласке и любви, придавленную господствовавшими тогда криками о войне и смерти, о могилах, о сиротах.
Психологически момент для выступлений «Антоши» был подобран более чем своевременно и удачностью этого момента отчасти и объясняется невиданный еще в столице успех, сопутствовавший дебютам Антоши.
Уже пятое выступление нового кумира прошло, как «бенефисное». Публика встречала и провожала его овациями. Сцену заполняли цветами и подарками. После каждого выступления театральные служители гуськом по специальным подмосткам заносили на сцену корзины цветов и букеты.
Артисту дарили цветы, портсигары, деньги, кольца. Женщины снимали с себя браслеты и бросали ему на сцену. Мужчины посылали трости с золотыми и серебряными набалдашниками. В корзинах с цветами обнаруживались и сюрпризы в виде живых мопсов, кошечек, попугаев и др.
Артист завоевал в один какой-нибудь месяц поклонение и стал популярнейшим человеком. Песенки его распевались без исключения всеми. Через бесхитростные, задушевные слова и напевы – Лилового Негра, Кокаинеточка, Трех Пажей и других песенок разочарованного во всем Пьеро – вышел на большую сцену новый артист – «Антоша Бледный», он же – Антон Вертинский».
Как я упоминал выше, развиться популярности маэстро помешала, начавшаяся в 1914 году война. Мужественно пройдя через лишения и испытания в качестве медбрата,
в 1916 году артист вернулся в Москву и продолжил выступать на эстраде, но грянула новая беда – революция. Несколько лет Вертинский кочевал с концертами по обезумевшей стране, пока в 1920 году вместе с остатками армии Врангеля не отбыл в Константинополь.



Только в 1943 году ему удастся вернуться в Советскую Россию, а до этого он объедет с концертами десятки стран мира, напишет много песен, будет выступать и в шикарных ресторанах и «в притонах Сан-Франциско». Жизненный путь артиста на чужбине изучен мало. Основной источник – отрывочные воспоминания современников и мемуары самого маэстро, написанные для советского читателя, а потому, во многом «само-цензурные». Читая между строк, понимаешь: не смотря на известность, «длинная дорога» художника была, ох, как нелегка. Простора для творчества не было. Приходилось выживать. Александр Николаевич предпринимает неудачную попытку открыть ресторан в Турции. В Бессарабии, «по необоснованному обвинению вследствие интриг некой влиятельной дамы», оказывается в тюрьме, «где покоряет сердца воров блатным «Александровским централом» и «Клавишами». «Международный аферист Вацек, одно время разделявший камеру с Вертинским, позднее сумел передать ему крупную денежную сумму для подкупа чиновников и освобождения.
Вацек сделал это бескорыстно, из любви к искусству…» - пишет в книге «Артист Александр Вертинский» В.Г.Бабенко. Выйдя, наконец, из заключения, в 1923 году певец отправляется «покорять Европу». Начав с Польши, он с успехом гастролирует по многим странам (Латвия, Германия, Франция) и в итоге оседает в Париже. Творческий и финансовый рассвет приходится именно на парижский период в его судьбе. Помимо мирового признания, как артиста, он долгое время являлся совладельцем роскошного кабаре на Елисейских Полях.
С 1930 года Вертинского стали издавать на пластинках, которые контрабандой попадая в СССР, создавали ему будущую аудиторию. После возвращения из эмиграции певец за четырнадцать лет прожитых в СССР, даст тысячи концертов, снимется в нескольких кинофильмах, но не получит никакого актерского звания и не выпустит при жизни ни одной пластинки на родине**. Однако за свои кино-работы Александр Николаевич удостоился Сталинской премии. Видимо поэтому его перу принадлежит стихотворение «ОН», посвященное «отцу народов». «Чуть седой, как серебряный тополь, он стоит, принимая парад…» - пишет актер. Старые московские коллекционеры утверждают, что сохранилось авторское исполнение этой песни.
Сам не слышал, точно утверждать не могу. К слову сказать, что «баловался стишками» и сам Иосиф Виссарионович. Да непросто занимался рифмоплетством, а действительно писал хорошие стихи. Было это, конечно, в юности будущего генералиссимуса и свое вдохновение молодой человек записывал по-грузински.
Позже он категорически возражал против их публикации и даже сделал выговор Л.П.Берии, когда узнал, что тот готовит ему сюрприз к юбилею в виде книги, и уже успел привлечь к переводу Бориса Пастернака и Арсения Тарковского.
Но и в ранге вождя Сталин отметился в поэзии. Скажем так, как соавтор.
Всем известен памятник грузинской литературы «Витязь в тигровой шкуре».
В 30-е годы ХХ века его переводом занимался академик Шалва Нуцубидзе, но как водилось в те времена, он был объявлен «врагом народа» и посажен в тюрьму. Оттуда переводчик начал слать письма «другу всех детей» с просьбой разрешить ему продолжить труд. Сталин разрешил: академику выдали бумагу и карандаш. Написанное за день, каждый вечер забирали и отправляли в Кремль. Вождю понравился перевод, и Нуцубидзе освободили. У них состоялась встреча, на которой Сталин предложил заменить несколько строф в переводе поэмы. Свое желание он мотивировал утраченным в переводе акцентом на повторение одного звука, присущего грузинской поэзии. Академик почему-то согласился.
Сегодня, если открыть текст русской версии, можно прочесть несколько строф за авторством самого «вождя народов»:

«Бросив меч, схватил тигрицу
И привлек в свои объятья
В память той желал лобзаний
От кого огнем объят я.
Но тигрица прорычала
Мне звериные проклятья,
И убил ее нещадно,
И безумен стал опять я»

Крупная историческая фигура и поэзия всегда рядом. В приступах сентиментальности или по иным душевным порывам призывали музу Сталин и Мао Цзе Дун, Ким Ир Сен и Хо Ши Мин. В ответ они получали многочисленные оды в свой адрес. Писали их тысячи людей с огромным удовольствием. Что говорить, если даже Вертинский отметился в хвале вождю. Признаться, этот факт меня удивил. Но еще большее изумление я получил, прочитав стихотворение «Моя клятва». Заканчивается оно так:

«Имя «Сталин» в веках будет жить.
Будет реять оно над землей.
Имя «Сталин» нам будет святить
Вечным солнцем и вечной звездой»

Попробуйте догадаться кто автор? Вряд ли ответ будет правильным.
Написал эти строки Владимир Высоцкий. Случилось это в 1953 году по поводу известного мартовского события, и справедливости ради заметим, что было тогда Володе лет пятнадцать. Но как не стыкуются сегодня в сознании эти факты. Что ж? Время было такое: все строем ходили.
Но стоп. За разными байками, порой к делу особо не относящимися, мы отклонились от курса и совсем забыли, что речь идет о жизни гениального артиста Александра Вертинского. Первые, самые трудные годы в изгнании у нашего героя теперь позади и вот…
С 1925 года почти десять лет Вертинский подолгу жил и выступал в Париже. Он был востребован, успешен, обеспечен, но через восемь лет артист принял решение покинуть Европу и отправился покорять Америку. Некоторые из биографов предполагают, что сделал это Александр Николаевич из-за появления на горизонте конкурента в лице Петра Лещенко. Что ж, такое вполне вероятно. Тиражи пластинок этого певца в 30-е годы были гигантскими, успех у публики колоссальный и хотя, репертуар был не столь утончен как у Вертинского, публика тех лет предпочитала Лещенко едва ли не больше «печального Пьеро». Автор «Кокаинетки» относился к нему с раздражением. Александр Галич рассказывал любопытный эпизод. В один из вечеров он сидел с Вертинским за столиком в ресторане и к последнему подошла восторженная поклонница со словами:
«…Александр Николаевич, Вы знаете, как мы все эти годы жадно ловили все то, что приходило к нам оттуда. Вот ваши песни, песни Лещенко…»
Лицо старого артиста окаменело: «Простите кого?»
«Ну, вот Ваши песни и Лещенко» - щебетала дама.
«Простите, не очень понял, о ком вы? Был, кажется, такой…какой-то. Он что-то там пел в кабаках…Я друг Шаляпина, Блока, Рахманинова, среди моих друзей такого человека, как Лещенко, не было…»***
От кого же уехал Вертинский из Парижа?

*Здесь и далее, если не указано дополнительно – авторство эпиграфа принадлежит герою конкретной
главы или является строчкой песни из его репертуара.
** Однозначной уверенности в этом нет. Автор биографии А.Вертинского В.Г.Бабенко утверждает, что
имели место записи его песен в СССР на пластинки в 1944 году, а также в период с 1950 по 1957
г.г.
***цитирую по книге В.Бардадыма (см.список литературы)