Иван Ребров


Иван Ребров - Русская песня в изгнании

«Вдоль по улице метелица метет,
За метелицей мой миленький идет…»

Русская народная песня

В одно время с ним в этом же жанре работал, да и продолжает выступать поныне еще один блестящий певец – Иван Ребров.
Наверное, была какая-то конкуренция между ними. Утверждать не берусь. В газетных публикациях Ребров напротив говорит, что хорошие артисты должны быть друзьями. Здорово, если так. Иван Ребров, которого многие сравнивают по вокальным данным с самим Шаляпиным, родился в поезде Париж – Варшава в 1931 году. Мать его была русской, а отец немцем. Настоящее имя певца Ганс Риппер. С приходом к власти нацистов семья Рипперов покинула Германию, долго скиталась по разным странам Европы. Эмиграция закончилась в 1953 году. Получая гражданство ФРГ, сын русской матери записал в новый паспорт: Иван Ребров. Он начинал в Казачьем Хоре Сергея Жарова. Первое время молодой артист цокал языком, имитируя скачущую лошадь. За каждое выступление получал 15 марок. А популярность пришла к нему случайно. Из-за травмы ноги, Иван оказался в больнице. За время вынужденного безделья, он записал мини - пластинку с русскими песнями: “Полюшко-поле” и “12 разбойников”. Материал попал в руки редактора музыкальной программы французской радиостанции и прозвучал в эфире. В студию тут же обрушилась лавина звонков от слушателей, сгорающих от любопытства узнать, чей могучий голос они услышали.
За долгие годы «второй Шаляпин» записал около полусотни альбомов, большинство с русским репертуаром. После гастролей в СССР был даже диск «Перестройка. Гласность», с композициями типа «Перестройка-матушка». Не смотря на почтенный возраст, Ребров активно выступает, делая упор на исполнение церковной музыки. А для себя, наедине с душой, он, бывает, берет в руки скрипку, с которой когда-то начинал. Живет великий певец в роскошных домах, один из которых в Германии, а другой, вроде, на греческих островах. Он никогда не был женат и не имеет детей, что порождает массу слухов о его предпочтениях в любви. Но нам то какая разница? Главное – великий голос артиста. В брежневские времена Иван Ребров бывал в СССР туристом, выступать ему не разрешали, хотя в Германии у него как-то состоялась встреча с тогдашним министром культуры Екатериной Фурцевой, где он попытался обсудить этот вопрос. Она отнеслась к идее более чем прохладно. «Эмигранты» были не в чести у официальной власти, до сих пор в архивах можно найти список пластинок, запрещенных к ввозу на территорию страны Советов, а там: «Ребров, Рубашкин, Токарев, Шульман…»



Вот отрывок из книги Людмилы Зыкиной «Песня», где она описывает свои гастроли в Западной Германии в марте 1968 года:
«…Во время гастролей в Западной Германии, где живёт Ребров, мне пришлось часто его слушать…Многих интересует, что я о нём думаю, как оцениваю этого певца. А кроме всего прочего в последние годы пошла мода на Ивана Реброва и других “эмигрантов”, - обладание их записями, подобно увлечению стариной, стало для некоторых чуть ли не правилом хорошего тона. На коктейле после премьеры, доктор Кеплехнер говорил о том, что наш приезд и полмиллиона разошедшихся пластинок с русскими песнями пробили поначалу маленькую брешь в ознакомлении Запада и других стран мира с русской музыкой и песней. Монопольным правом в этой области завладели эмигранты, осевшие на Западе, русского, полу-русского и совсем не русского происхождения типа Биккеля, Бриннера, Рубашкина и др. Особое место в этом ряду занимает Иван Ребров, который поражает своим действительно незаурядным голосом почти, что в три октавы*. Для западной публики он “кондовый славянин” с окладистой бородой и архи-русским именем. Его концертный костюм непременно включает в себя соболью шапку и броский, яркий кафтан с расшитым золотом кушаком. Популярность Реброва складывается, на мой взгляд, из нескольких компонентов: хорошие вокальные данные (на Западе басы всегда в большом почёте), экзотический внешний вид, сценический образ этакого кряжистого русского медведя, акцент на меланхоличные и грустные русские песни, находящие особый отклик среди сентиментальной западной публики. Интересно, что Ребров пытался исполнять и немецкие народные песни, но особого успеха не имел. Его репертуар - удивительная мешанина из старинных русских песен, (кстати, в убогой собственной обработке), например, “Помню, я ещё молодушкой была”, которая фигурирует у него под новым названием “Наташа”. Песен из репертуара Шаляпина - “Из-за острова на стрежень”, “Двенадцать разбойников”, махровой цыганщины (тут и “Две гитары”, и “Ухарь-купец”) и всего, что только душе угодно. Модно петь “Подмосковные вечера” - пожалуйста, мелодии из кинофильма “Доктор Живаго” - извольте! В песнях Реброва слышатся и отголоски белогвардейской обречённости, и интонации мелодий расплодившихся на Западе бывших донских казаков (ведь надо как-то зарабатывать на жизнь!) Своими записями Иван Ребров явно старается потрафить мещанскому вкусу обывателей знающих, вернее, не желающих знать больше Россию, только по водке и икре. Показательны уже названия его песен: “В лесном трактире”, “В глубоком погребке”, “Рюмка водки”. И сама пластинка называется “На здоровье!” - Ребров поет о водке и вине. В общем, Ребров - типичный представитель коммерческого “массового искусства”, хозяев которого вполне устраивает, что не знающий ни родины, ни её языка певец повествует о “русской душе” песнями “Бублики”, “Маруся”, “Журавли”. Любопытно, что Иван Ребров бывал в Москве как турист и при посещении ВДНХ даже пел - не удержался! - с ансамблем Мицкевича, выступавшем в ресторане “Колос”.
Вот она – квинтэссенция советской идеологии! Это их публику устраивает, что «…ни знающий ни родины, ни ее языка певец повествует о «русской душе…», а нашу, советскую не устраивает и не понятен какой-то отщепенец белогвардейский. И не смотря на уникальный голос и абсолютно, в общем, лояльный набор народных песен, был запрещен.



Ребров – настоящая немецкая звезда 70-х. Он и на театральных подмостках, и в шоу на ТВ, и на совместной пластинке с Татьяной Ивановой.
В послевоенной Европе западных звезд с русскими фамилиями немало. Пусть большей частью они лишь потомки первой эмиграции, но появляются и приезжие, уже из новой «третьей волны». В их числе оказались бывшие отечественные эстрадные знаменитости**: Лариса Мондрус в Германии, Бруно Оя в Финляндии, Жан Татлян во Франции, Аида Ведищева и Эмиль Горовец в Штатах, Леонид Бергер в Австралии. Более или менее они в эмиграции состоялись и даже сумели стать какой-то частью шоу-бизнеса новой родины, исполняя интернациональный репертуар. Но конкуренция была велика.

* здесь Зыкина лукавит. На самом деле голос у Реброва четыре с половиной октавы.
** Во времена экономического кризиса конца 80-х в «поисках лучшей доли» уехало немало популярных артистов. Среди них был и «супер-стар» советской эстрады Эдуард Хиль. Вот как он вспоминает свою работу в парижском кабаре:
Мадам Мартини (хозяйка заведения) позволяла исполнять все, кроме «Мурки» и вообще блатных песен. В «Распутин» заглядывали наши артисты, поэты. Были и Никита Михалков с Любимовым и Олегом Янковским. Михалков пел «Не велят Маше за реченьку» и был душой общества. А самыми богатыми посетителями кабаре были арабы из Эмиратов. Один играл там свадьбу дочери — на грузовике привезли 5 тысяч белых роз. Погуляли на сто тысяч долларов, хотя по меркам «Распутина» — сумма небольшая. Заходили и русские дворяне первой волны эмиграции — графы, князья. Как-то перед концертом я спросил у коллеги-артиста: «Почему сегодня у нас столько охраны? А этот месье за столиком похож на Миттерана». — «А это и есть Миттеран! Романсы послушать пришел». А Мирей Матье как-то пришла и попросила меня спеть «Подмосковные вечера».
Артистам в «Распутине» платили мало. На эти деньги прожить сложно. Я снимал квартиру у знакомых эмигрантов за полцены. Экономил на всем: пешком шел от дома до работы почти час. Мясо стоило слишком дорого, даже «ножки Буша». Первое время покупал только картошку и крылышки. В кафе не обедал — это же целых 50 франков.
Полицейские в Париже ни разу не попросили меня предъявить паспорт. Иногда спрашивали: «Вы кто?» — «Шансонье». — «Где?» — «Кабаре «Распутин». — «О!» Это для них фирма, как Гранд-опера. Идешь ночью по негритянскому кварталу, французский «мент» остановит: «Не страшно?» — «Я русский». — «А! Тогда понятно» (по материалам сайта www.blatata.com).