Михаил Шуфутинский


Михаил Шуфутинский - Русская песня в изгнании

«Как мне сегодня петь, как мне собой владеть,
Как рассказать, что сердце мне тревожит,
Пусть переполнен зал, пусть слезы на глазах,
Артист себе принадлежать не может…»

Эдуард Кузнецов
Михаил Шуфутинский… Его имя стало известно в СССР позднее многих его предшественников, ведь первый диск в эмиграции был записан им лишь в 1982 году, а фирменный стиль выработался еще позднее, на мой взгляд, начиная с альбома 1984 года - «Атаман», где он исполнил произведения подпольного в ту пору советского барда, Александра Розенбаума. Уровень музыкального материала, подача, сразу позволили ему завоевать множество поклонников. «Атаман» продолжил удивлять публику, смело экспериментируя со звуком, стилем. Он первым стал записывать дуэтные композиции, первым сделал программу с цыганскими песнями. Михаил Захарович, как настоящий профессионал, умеет просчитать тенденции музыкального рынка и делает это блестяще. Вернувшись в начале 90-х в Россию, певец быстро влился в авангард отечественного шоу-бизнеса и зазвучал его «бархатный» баритон отовсюду: от первого канала ТВ до региональных радиостанций. Он, по-прежнему, «на волне», все так же удивляет публику то рэпом, а то дуэтом с… Тото Кутуньо.
Одним из первых он записал и видео-концерт, называлась программа «Пойду однажды по Руси». Не зря пошутила когда-то Таня Лебединская в пародии на «голливудского атамана»: «Ориентируюсь я быстро. У меня лицо артиста». Да, как всегда, Михаил Захарович «впереди планеты всей».
Главное качество артиста - профессионализм. В первую очередь Шуфутинский музыкант, чьи вкусы во многом определили лучшие образцы джаза.
«Я не представлял, что меня будут называть певец. Это было для нас «западло»,
мы же играли джаз. Я мог аккомпанировать какой-нибудь певице, поющей эстрадную песню, но при этом еще и сымпровизировать, чтобы доставить себе удовольствие» - вспоминал он в беседе. Тогда мы проговорили три часа вместо оговоренных сорока минут. Михаил Захарович знает, как расположить к себе, отвечает интересно, с охотой. А дело было так.
Получив редакционное задание взять интервью у Шуфутинского, я настроился на десяток-другой звонков директору артиста, затем несколько встреч с РR-менеджером по поводу согласования темы беседы и выяснения концепции издания, которое я представляю. Однако переживал я напрасно. К подбору сотрудников Михаил Захарович подходит столь же тщательно, как и к подбору репертуара, потому что договорились мы с пресс-секретарем певца Антоном Климовым быстро и встретили нас крайне доброжелательно. Видимо поэтому запланированная 45-минутная встреча плавно перетекла в три часа экстремально интересного рассказа знаменитого шансонье о музыке, политических пристрастиях, работе в Магадане и встречах с Вадимом Козиным, жизни в эмиграции и снова о музыке.
- Михаил Захарович, ваши первые впечатления об эмиграции.



До отъезда два года я был в отказе. По каким-то причинам нас долго не выпускали из страны. Работать я не мог, мы потратили все деньги, заложили друзьям кооперативную квартиру, а ОВИР молчит “как рыба об лед”, ни слуху ни духу. Мы уже не верили, что когда-нибудь нас отпустят, ведь в такой ситуации были многие мои товарищи: знаменитый конферансье Алик Писаренков, Алла Йошпе и Стахан Рахимов. Все же в начале февраля 1980 года было получено разрешение и предоставлено десять дней на сборы. Этот срок можно было продлить, но я категорически не хотел этого делать.
19 февраля 1980 года c женой и двумя детьми мы выехали из страны, взяв четыре чемодана. Там было самое необходимое и так называемый “фраерский набор”,то есть то, что можно было продать: фоторужье, объектив, фотоаппарат, пластинки, матрешки. Еще я взял с собой любимые ноты, которые оставались у меня с той поры, когда я только учился музыке. “Колокола” Рахманинова, другие партитуры в очень хороших изданиях. Самое интересное, что они продались первыми и лучше всего. Я буквально отрывал их от сердца, но из Москвы мы везли всего 511 долларов, которые обменяли при выезде из Союза, и выбирать не приходилось.
Сначала была Австрия, где в первый же вечер началась агитация. Те кто собирался ехать в Израиль были приглашены за богато накрытые столы с мясными нарезками, пирожными и прочей красотой, а те кто ехал в Америку или Канаду увидели на своих столах йогурт и пирожок. Я, как человек, привыкший противоречить подобным вещам, сразу сказал, что не сяду за израильский стол принципиально. Хотя мог сесть, поесть и не поехать (смеется).
Несколько дней спустя нас посадили на поезд и повезли в Италию. На вокзале, недалеко от Рима, нашу группу ждал роскошный мерседесовский автобус и автоматчики в кожаных куртках совсем непохожие на представителей еврейских общин.
Нам сказали: “Господа! Вас встречает специальная итальянская организация, которая позаботится о вашей безопасности”. Было понятно, что подключили мафию.
В апреле я уже был в Нью-Йорке, где нас встречал мой товарищ Вадик Косинов, с кем я работал еще в Магадане. Он играл в одном из первых русских ресторанов, который назывался “Садко”. Там пела Люба Успенская и Марина Львовская. До этого он мне писал в письмах, что мы тут раскрутили шикарное заведение, народ к нам ломится, поэтому и Брайтон-Бич я представлял минимум как Калининский проспект. Несколько дней спустя, поехали к нему на работу. Впечатление было шокирующее. Во-первых, грохочущий над Брайтоном сабвей (метро) и возникающая немая сцена, когда движется поезд, потому что сказать и услышать ничего нельзя. Маленькие непрезентабельные домики, горы мусора. Ресторан находился в полуподвале, туалет был на втором этаже, что было вообще непонятно. В ресторане я встретил своих знакомых музыкантов Нину Бродскую, Бориса Сичкина и Анатолия Днепрова, который справлял там день рожденья. Меня усадили за стол, поздравили с приездом. А дядя Боря Сичкин, видя мое состояние, встал и сказал: “Поздравляю Вас, Миша, Вы попали в полное говно!”.
- Можно ли сказать, что Вас напугало, то, что Вы увидели?
Я был, конечно, удивлен, где-то удручен увиденным, но раздражения это не вызвало. Я понимал, что, наверное, так надо. Я здесь никогда не был. Прежде всего, надо было посмотреть и разобраться, а потом делать для себя выводы.
- Вы вспомнили вашу работу в ресторанах Магадана и у меня сразу возник вопрос, как у собирателя жанра. Среди коллекционеров ходят байки, что сохранились записи Шуфутинского, сделанные еще до эмиграции? Возможно ли такое, и есть ли это в вашем личном архиве?
Такое возможно, но у меня такой записи нет, я тогда не дорожил этим. В ресторане пел, правда, немного. Записал даже песню для магаданского радио, которая называлась “Голубое и зеленое”.
- Встречались ли Вы в Магадане с Вадимом Козиным?
Да, два раза. Первый раз “мэр города” Жора Караулов, - второй мэр, подпольный -, говорит: “К Козину пойдем?”
Для нас Козин был огромный авторитет. Ссыльный к тому же. Пришли мы к нему домой. Он жил в плохой двухкомнатной квартирке в “хрущовке”, тесная, кошек штук десять там было. Что запомнилось? Стеллажи книг и стеллажи общих тетрадей. Он спросил нас кто мы, откуда. Я ответил, что музыканты из ресторана “Северный”. На что он говорит: “Ресторан это да-аа! Ведь раньше вся эстрада пела в ресторанах, а в филармониях кто выступал? Квартеты, хоры. А мы все в ресторане, самая лучшая работа в ресторанах. “У него было пианино, рояль негде было поставить. Козин нам поиграл, но видимо к тому моменту он уже был слегка не в себе, потому что спел нам песню о Ленине, “Магаданскую сторонку”. Такой патриотический репертуар. А потом я ему говорю: “А что у Вас в этих тетрадях?” Я знал, что он собирает некрологи, которые печатают в газетах и вклеивает их в тетрадки. Так вот, Вадим Алексеевич Козин коллекционировал некрологи.
Вторая встреча произошла во время моих гастролей в 1990 году. Конечно, он меня не узнал, ему было много лет, под девяносто, наверное. Он жил в другом доме, но тоже без лифта на пятом или шестом этаже. Там было две квартиры. В одной из них жила его сестра, которая за ним ухаживала, а вторая двухкомнатная была его творческим салоном. В комнате стоял красный рояль, подаренный ему Кобзоном. Мы с ним играли на нем, пели вместе. Жаль, никто не снимал это на пленку. Вадим Алексеевич рассказывал, как министр культуры Фурцева разрешила ему гастрольный тур по стране от Магадана до Ленинграда, но доехать он успел только до Красноярска, гастроли вновь запретили.
-Михаил Захарович, какую музыку вы слушали в юности? Любили Лещенко, Козина?
В раннем детстве я с родителями жил на даче в Салтыковке, они тогда были студентами. Собирались компании и они пели “Таганка все ночи полные огня” или “На Колыме, где тундра и тайга кругом” (напевает). Так что эти песни я впитал с молоком матери.
В музыкальном училище я слушал джаз и засыпал под “Голос Америки” и программу “Jazz Hour”.У меня был один из первых джазовых коллективов в Москве. Мы открывали кафе “Синяя птица”, “Аэлита”. Я учился на дирижерско-хоровом факультете в музыкальном училище, поэтому прилично знаю классику. Если очень сильно захотеть могу встать за пульт какого-нибудь малого симфонического оркестра, положить перед собой ноты и продирижировать. Я читаю партитуры свободно, для меня это не загадка.
- Мне известно, что первый ваш проект в эмиграции был не сольный альбом “Побег”,
а запись в 1982 году пластинки группы “Brighton Brothers Band” в качестве аранжировщика и клавишника. Расскажите, пожалуйста, о начале работы в Америке?
Да, сначала была записана эта пластинка с четырьмя песнями в эстрадном стиле, солисткой была Зоя Шишова. Затем ко мне обратился певец Саша Боцман с просьбой сделать аранжировки для его альбома, но этот проект так и не воплотился в жизнь.
Тогда мы начали делать альбом с Мишей Гулько, которого я знаю еще со времен работы на Камчатке. Миша - легендарный человек. В Москве он выступал в кафе “Хрустальное”.
Много общались, он оказался в эмиграции раньше меня и пел там в ресторанах. На тот момент уже два своих альбома выпустил Вилли Токарев. Для нас тогда это был
супер – человек. Вилли был в порядке: жил на Манхэттене и пел в ресторане “Одесса”.
Мы решили с Гулько сделать пластинку, подобрали песни, стали записывать. Я сделал все аранжировки. Диск получил название “Синее небо России”, во время прослушивания заглавной песни мы обнялись и плакали в студии. Чтобы сфотографироваться на обложку для пластинки поехали в театральный музей, выбрали офицерскую форму. Сфотографировались два офицера с еврейскими лицами и глазами (смеется). Все это выглядело, конечно, очень наивно. Записали кассету и поехали к Вилли показать. Домой он нас не пригласил, сели возле дома на лавочке, он послушал, ему понравилось страшно, но он немного “озяб”. Пожалуй, на тот момент я был самым опытным музыкантом в эмиграции, никто из остальных в большинстве не знали, что такое работа на радио, телевиденье или запись на фирме “Мелодия”.
У Гулько пошли кое-какие концерты, мы вернули деньги с продажи дисков и кассет, но следующий проект делали уже не как партнеры. А годом позже я записал свой первый сольный альбом “Побег”.
Позже я продюсировал и аранжировал альбомы Анатолию Могилевскому, Любе Успенской, Майе Розовой и Марине Львовской.
Майя очень интересная певица романсового плана. Кстати муж Майи Розовой известный в эмиграции человек Евсей Агрон правил мне текст песни “На Колыме где тундра и тайга кругом”.
После выхода моего второго альбома “Атаман” с песнями Александра Розенбаума я стал просто героем. Пластинку купили все магазины, я продал пять тысяч экземпляров. В ресторан “Парадайс”, где я тогда работал, стояли очереди.
- В России вышли все альбомы, записанные Вами, но есть странная нестыковка. Изданы альбомы «Атаман» и «Атаман 3», а где же «Атаман 2»? Почему он не выпущен на российский рынок и известен только в среде коллекционеров?
Этот проект записывался в Кливленде в 1986 году как демонстрационный материал для выхода нашей шоу-группы на американский рынок. Я спел пять песен, включая «Вези меня извозчик» Александра Новикова, «Дым кольцами», скрипач Саша Фельдман сыграл 15 минутное попурри и певец Сэм Майклсон спел еще пять песен на разных языках: английском, иврите и т.д. Получилась интересная работа, но в продажу альбом не поступил. Сейчас ведутся переговоры с несколькими компаниями в Москве о его издании.



- Я слышал, что была и видеозапись этого концерта? Так ли это и почему не выпускаются сейчас ваши концерты на видео или DVD, когда спрос на это довольно велик?
Возможно, была запись той программы, сейчас я уже не помню. У меня сохранилась потрясающая кассета с записью первых гастролей по Израилю в 1986 году. Это очень интересный материал. Скоро у меня выходит DVD по материалам моих последних концертов, но возможно в будущем издадим и материалы эмигрантского периода.
- На волне перестройки на Западе возник небывалый интерес к России. Снималось большое количество фильмов с участием голливудских супер-звезд. В фильме “Красная жара” с Арнольдом Шварцнегером в одном из эпизодов появляется музыкант очень похожий на Михаила Шуфутинского и звучит песня из вашего репертуара “Я налетчик Беня - Хулиган”, правда, с сильным акцентом? Как Вы это прокомментируете?
Во второй половине 80-х годов я уже жил в Лос-Анджелесе и как-то мы с сыном пошли в кино посмотреть “Красную жару”. Увидели описанную выше сцену, и сын мне сказал: «Надо идти к адвокату». Песня была не моя, но я ее записал в одном из альбомов и мой образ был полностью скопирован в фильме. Отослали составленную с помощью юриста претензию, свои фото и пленку с записью. Мне не понравилось, что имя не указали в титрах. Это была какая-то очень крупная кинокомпания, мы заключили мировое соглашение, я отказался от всех требований, и они выплатили пятьдесят тысяч, которые были поделены пополам с адвокатом. Такой у нас был уговор. Сумма, не бог весть какая, но было очень приятно.
- Вы выпускали практически ежегодно новый альбом, где всегда преобладал шансонный материал, и вдруг в середине 90-х запели эстрадные песни. Почему так случилось? Что заставило Вас отказаться от исполнения материала, который принес успех?
Я всегда любил эстраду, хорошо к ней относился, плюс я оказался в новых условиях, увидел, что происходит на рынке, ведь это мой бизнес. Еще в Союзе у меня была группа “Лейся, песня!” - обычное ВИА - советская эстрада. Мне нравится петь песни, рассчитанные на более широкую аудиторию. Потом на моем пути появился Крутой, а Игорь человек, который умеет обаять и расположить к себе .Я стал петь его вещи, а Крутой пишет эстрадные песни. Участвовал во всех его программах, постоянно выступал на Первом канале, находился в тусовке людей, которые здесь считаются звездами: Лайма Вайкуле, Валерий Леонтьев, дуэт “Академия” и т.д. Мне было приятно быть с ними, приятно, что меня признали таким же.
Есть десять неизданных песен Крутого, написанных в шансонном стиле.
-Почему не издаете?
Дело в том, что на одной из “Песен года” я спел песню Зубкова. Игорю это, видимо, не понравилось, он творчески очень ревнивый человек. На финале этой программы меня уже не было. Постепенно наши дороги разошлись. Недавно мы пересеклись на одном из концертов, очень тепло пообщались и возможно этот проект будет реанимирован.
Мне кажется, что хорошая эстрада близка к шансону. Не попса, а именно эстрадная песня. Тут есть содержание, душевность, в отличие от попсы сразу заточенной под хит.
Я недавно сам брал интервью у Тихона Хренникова для программы на радио.
Мы обсуждали песни тех лет, ставшие иконами целого поколения: “Подмосковные вечера”, “Московские окна”. Где сейчас такие вещи, которые поет весь мир?
- ”Таганку”, “Душа болит”, “Левый берег Дона” поют по всему миру.
В вашем исполнении они стали классикой.
Пусть я не покажусь нескромным человеком, но, надеюсь, мне удалось спеть несколько песен, которые залегли людям в душу надолго.
Кстати о «Таганке». В 1990 году я был в Риге на гастролях. Ко мне пришел пожилой человек и принес истлевшую тетрадку, где были собраны разные песни и указан автор. Человек ее написавший сидел в 30-х годах в рижском централе. Я помнил его имя, а со временем забыл. Меня все дергали, надо было ехать во дворец спорта на выступление. Купить бы ее у него за любые деньги тогда, но…